Роман на всю жизнь



Сегодня в Домском соборе органистка Евгения Лисицына завершает свой грандиозный цикл "Весь Бах". В пятнадцать запланированных концертов наследие немецкого гения не вместилось. Пришлось Евгении играть еще один... а заодно - рассказать нашим читателям о себе.

О чем нельзя мечтать.

Род наш по женской линии идет из тульских краев, из деревни Житово, что рядышком с Ясной Поляной. Так что моя прапра.., не знаю уж, какая по счету прабабушка была кормилицей Толстого. А бабушка помнит, как Лев Николаевич собственноручно печку в их доме перекладывал.

После войны - голод, разруха - родители перебрались на Урал, завербовались на знаменитый завод "Маяк". Иначе детей (двое нас было) не подняли бы. Мне было шесть лет. Брату - три... С ним потом произошло страшное. Он служил на подводной лодке, которая затонула у Гавайских островов в 68-м... Американцы через 4 года стали ее поднимать, там же секреты военные, а она надвое разломилась - и снова на дно. Не вернулся мой братик из армии. Своего младшего сына я в честь него назвала. Владимиром.

Орган я слушала все детство - на пластинках, конечно. Дело до того доходило, что я видела во сне, как поднимаюсь к нему по темным узким лестницам... В реальности, конечно, все оказалось по-другому. Мечтала ли я стать органисткой? Да нет, пожалуй. Уж очень нереально все это было: я - и орган. Который только в кино или на картинке. Не мечта даже, а греза.

Когда у нас открылась музыкальная школа, я в нее тут же и поступила. Помню, как ходила заниматься к своему педагогу в театр. Драматический, не оперный, - но все равно как в сказке. Потом, в 14 лет, меня отправили учиться музыке в Свердловск. Закончила там десятилетку и поехала в Ленинградскую консерваторию. Когда увидела в программке набор на фортепиано и орган - все внутри перевернулось...

Но встретили меня в штыки. У человека, который стал моим преподавателем, одновременно со мной училась дочь. Он делал все, чтобы ей никто не мешал, - то есть изощренно устранял меня... Увы. Кончилось тем, что я перебралась в Ригу, к Николаю Карловичу Ванадзиню.

О, я попала в такие объятия! Николай Карлович говорил, что таких учеников у него никогда не было. И вправду была как иступленная. Он приходит утром в класс - я там. Заглядывает днем - играю. И вечером - то же. "Вы что, здесь ночуете?" У меня был такой треугольный маршрут: общежитие - консерватория - Домский. В 1965 году я сюда приехала, в 66-м сыграла первый концерт, на пятом курсе записала первую пластинку (сейчас их больше 20, а сколько не изданных! Говорят, что "Мелодия" их сейчас цифрует, переводит в компакт-диски. Все это проходит мимо - и раньше-то за это не получала ни копейки...). Распределили меня в филармонию. К тому моменту, как я закончила учебу, была практически штатной органисткой Домского, выступила там больше 40 раз.

На конкурсы за рубеж, правда, не выпускали. Мы ведь были закрыты, как в консервной банке... Хорошо еще, что в странах "восточной демократии" - Польше, Чехословакии, Венгрии - были органы, туда можно было ездить с гастролями.

Как в первый день встречи.

Между органом и фортепиано - дистанция огромного размера. При внешней схожести. Прикосновение к клавишам фортепиано - это все-таки удар, силовой контакт. Сила звука здесь - способ выразить себя. На органе все другое... Не надо ударять. Главное - воздух, артикуляция, время звучания.

Все это познаешь на собственных ошибках. Поэтому я cвои пометки и регистровки в нотах не прячу, тайн цеха не блюду. Каждому, кому интересно, могу показать, рассказать и объяснить все, что знаю, с удовольствием. Ведь мы, музыканты, - служители. Не для себя работаем.

Домский орган я люблю, как в первый день встречи. Он уже родной. Я - его, он - мой. Были у меня замечательные инструменты, особенно в Италии, но я их не знаю так близко, не успеваю их полюбить. А тут приезжаешь домой - и вздыхаешь с облегчением: ну вот он, моя прелесть. Это роман на всю жизнь.

До сих пор не могу привыкнуть к этим звукам, к этому месту. Это мой алтарь. Здесь каждый раскрывается: ты можешь не видеть человека, который играет, но по тому, как он это делает, можешь рассказать о нем все - он голый. Такое вот духовное самораздевание происходит.

Мужчины и женщины.

Говорят, органист - профессия не женская. Я это слышала не раз, и одним из лучших комплиментов считаю замечание одного коллеги: "Ты, Жень, пашешь, как мужик!" То есть все, как надо. Но на пространстве бывшего Советского Союза в основном женщины играют, не то что на Западе. И прекрасно играют. И лучше играют! Вот, Вита Калнциема... Да и вообще, наши женщины и в жизни посильней будут. Руки маленькие для органа? У меня децима: от "до" до "ми". Справляюсь. Только с Франком (Цезарь Франк, знаменитый французский композитор. - Прим. ред.) проблемы: он для себя писал, а лапа была, видно, колоссальная... Так что он для простых смертных подписывал щадящие варианты.

Как все эти высоты совместить с обычной жизнью, с бытом? Да запросто. Приходишь домой после репетиции и слышишь: "Мам, дай поесть". А музыка - она ведь внутри тебя никогда не заканчивается. Продолжает жить, не уходит никуда. Но вот сын все время сверлил мозги - давай купим машину, давай, давай, машину, машину. Мне уже так это надоело, я привезла из Италии какую-то сумму, дала ему и сказала: "На, покупай". Он и купил... но стиральную. Мне. Вспомнил вдруг о моих руках. Приятно было.

Они, мои мальчишки, привыкли к тому, что я всю жизнь играю. Для них органист - это обычная профессия. Я занималась, а они ползали рядом. Когда подросли, набивали шишки, бегая по лестницам Домского собора.

Лет пять я умирала от горя...

Каторга, говорите? Каторга. Зато такая сладкая - обалденно. Без нее места себе не находишь. В 93-м, когда филармонию закрыли, нас просто "освободили". И сразу стало очень мало концертов: где публику-то взять? Это раньше каждый советский турист первым делом бежал к кассам Домского собора. А теперь - ни слушателей, ни выступлений, ни денег. Страшное состояние. Просыпаешься утром в депрессии: раньше тебя кто-то домогался, искал, звонил, а теперь ты никому не нужен. Лет пять я просто умирала от горя. Выручали только гастроли в Италии. Но вы же понимаете: сегодня они тебя приглашают, завтра - нет. Стабильности никакой. Агентом я не обзавелась, как-то не получилось.

Цикл "Весь Бах" я мечтала сыграть еще в 80-м, на 300-летие Баха. Но родная филармония не позволила: "А почему именно вы?". Я прекрасно понимаю, почему, я не осуждаю, - может, я сама на их месте поступила бы так же... В результате, естественно, не сыграл никто, и пострадали слушатели.

На мой взгляд, музыка Баха - лучшее, что написано для органа. Он, конечно же, был глубоко религиозным человеком. Но настолько живым! И музыка у него живая, трепетная. Никакой схоластики. Квинтэссенция всего лучшего, что было до него. Вершина, которой больше никто не достиг. Физически что-то в организме происходит, когда начинаешь его слушать. Иногда поражаешься: ну как мог мужчина написать так тепло, так искренне? С такой чисто женской добротой? С такой горячностью, утонченностью чувств? Мужчины - они все ж-таки прямолинейней 3 августа будет два года, как я играю этот цикл. Последний концерт - сегодня. Очень грустно, что все заканчивается, но планов у меня в голове роится множество. Теперь я уже понимаю, что и как надо делать, куда идти за поддержкой. За место под солнцем я не борец, но в том, что касается музыки, новых программ, - тут сколько угодно. А вся мышиная возня проходит мимо. Может, оно и к лучшему. Записываю кое-что. Вот Balva помогла выпустить диск...

Автор: Маша НАСАРДИНОВА, Республика, Республика

Добавить коментарий
Автор:
Комментарий:
Код проверки:
Captcha