После Сибири Латвия стала ее домом



На вопрос Диены, почему Тереса Перс решила взять латвийское, а не польское гражданство, ответил ее муж пан Владислав: "Я уговорил ее. Ведь если Тересе дадут Нобелевскую премию, будет приятно, что она достанется гражданке Латвии". "Да не слушайте его!" - возмущается пани Тереса. Кажется, у супругов Перс этот маленький спектакль играется уже не первый раз и, безусловно, тема "Нобелевки" является одной из любимых в разговоре. Но так ли это нереально, как кажется на первый взгляд?

Стихи Тересы Перс завоевывают сердца ее соотечественников искренностью интонации и глубиной содержания. Во Франции издан первый наиболее полный сборник поэтессы Белые платочки. Он открывается двумя юношескими стихотворениями. Затем - перерыв в пятьдесят лет: "Не могла я писать о красных знаменах, а писать о другом - боялась". И вот снова, уже на закате жизни, хлынули стихи: "Словно что-то оттаяло во мне". И в эти "оттаявшие" строки умещается вся жизнь пани Перс: расставание с родной Польшей, восемь лет сибирских лагерей, любовь, материнство, мытарства вернувшихся из ссылки "врагов народа", упование на Бога и долгожданный "урок Свободы", как называется первое из ее стихотворений, переведенное на латышский.

Пани Тереса родилась в Гродно. Пан Владек - в Даугавпилсе. Воспоминания о детстве и юности всегда идилличны, но по сравнению с тем адом, который им предстояло пережить, довоенные воспоминания и впрямь полны света. "Мы в Латвии тогда жили лучше, чем сейчас. Я учился в польской школе, был скаутом, и у нас никогда не было никаких распрей между латышами, поляками, евреями или русскими", - говорит пан Владек. Сталинская оккупация застала его призывником латвийской армии, за что парень и получил двадцать пять лет строгого режима.

Владислав Перс вспоминает, как армия подала президенту Улманису обращение о своей готовности защищать Латвию до последней капли крови, но президент ответил, что жертвы будут напрасными. Сопротивления оказано не было. Все офицеры Даугавпилсского гарнизона были расстреляны в Лиготне - со связанными колючей проволокой руками. Такую же мученическую смерть приняли в Катынском лесу под Смоленском офицеры Войска польского, среди которых были и дальние родственники пани Тересы. Она листает семейный альбом, повторяя: "Этот, этот, этот сгинули в России. Этих спас из Сибири генерал Андерс. Эти теперь живут в Лондоне...". Сама Тереса была арестована за измену новой советской родине в только что освобожденном от гитлеровцев Гродно: девушка заменила школьную учительницу, вела уроки - математики, рисования, польского языка по старым - довоенным, досоветским книгам. Еще при обыске нашли две газеты, издававшиеся польским правительством в изгнании, и дневник с семейной хроникой недавних событий. Этого было достаточно, чтобы получить десять лет сибирских лагерей. "Когда строили железнодорожную ветку к Братской ГЭС, зимой умерло очень много народу, - вспоминает Тереса Перс. - Обледеневшие трупы подкладывали под шпалы и шли, шли вперед. А весной рельсы ходуном ходили..." Воспоминания Тересы и Владислава Перс переданы в историческую комиссию, которая изучает судьбы поляков, пропавших на востоке. "В нашем лагере было очень много поляков, литовцев, латышей, эстонцев, не расставшихся в неволе со своими дивными песнями украинцев, но больше всего было русских, - говорит поэтесса. - Я ненавижу тоталитаризм, Гитлера, Сталина, лагерных садистов, уголовный сброд, который держали рядом с нами и первыми начали выпускать на волю после смерти Великого палача. Страна жила под каким-то жутким гипнозом, но русских я знаю как сердечных и душевных людей". В стихотворении Безымянные могилы Тереса Перс, воспитанная в этике христианского прощения, оплакивает опозоренную красоту сибирской земли и ужасный жребий русских, погибающих от рук своих же соотечественников. Она читает это стихотворение на родном языке, останавливаясь, перебивая себя по-русски: "Ну ведь правда! Какие там ягоды, грибы, рыба! А магаданское золото! А кедр, а пушнина! О, какая это богатая и несчастная страна!". И рассказывает, рассказывает - о своей русской подруге Нине и о певунье Базючке, и о латышке Люции, пригласившей ее в Латвию после того, как в Гродно отказались прописать бывшего "зека"... "До сих пор в Гродно стоит наш дом, который построил мой дед. Мы ездили туда, хлопотали, нельзя ли получить хоть какую-нибудь компенсацию, но над нами посмеялись: "Этак все Гродно раздать придется!". Но зато пожалели: "Бедные вы, как вы там среди латышей живете? Сильно вас угнетают?".

Первым местом жительства в Латвии (еще не вернулся из Сибири Владек) стала Елгава: Рига тоже была для нее "закрыта". Вернувшаяся из Сибири женщина работала... грузчиком. Работала, пока не сломала палец, но и с распухшей фалангой продолжала работать, пока ее не остановил врач: "Я просто не знала, что мне положен бюллетень!". Затем переехали в Ригу и три года с двумя детьми зимой и летом жили в будке на огороде. Коляску младшенькому подарил отец Иты Козакевич Юрек. С их семьей сложилась тесная духовная дружба, переросшая впоследствии в совместную работу в Польском обществе. Нашлась и работа: удалось получить место оформителя. Всю жизнь Тереса хорошо рисовала, и это, по ее убеждению, сыграло свою роль в том, что осталась жива: "В лагере быстро узнали о моем таланте. И каждый, отправляя письмо домой, просил меня изобразить то цветочек, то пейзаж, то портрет. Платили лишним черпаком каши, краюхой хлеба". Даже после снятия судимости жили трудно: много болел муж, началась астма у младшего сына. "Мы жили в полуподвале. Я просила о новой квартире, но нам отказали, сказав, что и в теплых квартирах дети болеют". Сегодня старики живут в хозяйской квартире практически без удобств, одна комната не отапливается, но с благодарностью говорят и о квартирной хозяйке, которая берет с них "по-божески", и о том латыше, бывшем сослуживце Владека, который уступил им эти хоромы почти за бесценок. "Материально очень трудно, хотя мы и имеем небольшую прибавку к пенсии как политически репрессированные, - говорит, волнуясь, пан Владек. - Будете писать, пожалуйста, напишите о том, что все пенсионеры против повышения абонентной платы за телефон. Сколько же можно людей грабить!".

Мы переходим к теме гражданства, и пан Владек рассказывает, что, будучи членом правления Крестьянской партии ("той, которая откололась от Земниеку савиениба"), он писал президенту страны о том, что нужно изменить Закон о гражданстве. "Я считаю, должно быть только одно ограничение - для тех, кто служил в КГБ, кто был виновен в жестокостях оккупации. Прочие же все должны получить гражданство". А язык? "Знание языка нужно для тех, кто работает. Но пенсионеров, по-моему, следует освободить от экзаменов". Своими переживаниями делится и пани Тереса: "Я неплохо понимаю по-латышски, но очень стесняюсь говорить, так как я страшно коверкаю слова. Меня освободили от проверки как инвалида третьей группы по зрению, но если бы мне надо было сдавать экзамен, я бы не пошла. Ни за что! Пятьдесят лет я была человеком второго сорта и не хочу лишних унижений". То, что сдавать экзамены и вообще быть негражданином унизительно, у пани Тересы сомнений не вызывает. "Я очень была рассержена, что из всей семьи только у меня нет гражданства и что после всех несчастий, которые принесла мне тоталитарная власть, я считаюсь "оккупантом"! - восклицает Тереса. - Но сыновья и муж так хотели, чтобы я стала гражданкой... Я согласилась, хотя и не надеялась, что мои документы примут. А вот приняли!".

И мы снова - втроем - вспоминаем "Нобелевку", которая ( чего на свете не бывает!) может на весь мир прославить нашу страну и гражданку Латвии с горячей польской кровью Тересу Перс.

Автор: Анна Строй, Диена

Добавить коментарий
Автор:
Комментарий:
Код проверки:
Captcha